дриады (фрагмент фрагмента)

дриады (фрагмент фрагмента)

Поэт, литературный критик. Кандидат философских наук. Родилась в 1977 году в Горьком (сейчас Нижний Новгород). Автор двух сборников стихов. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Воздух», «Октябрь» и др. Стихи переводились на английский, украинский, сербский языки. Соредактор литературных проектов порталов «полутона» и «Артикуляция». Живёт в Нижнем Новгороде.

* * *

Человек, только если он не я, покоится на тополиных подушках запахов, которые так не плотны, что он проваливается и чует землю. Тополь цветёт водой, паровым дыханием своей дриады. Или он ей плодоносит? Или это её менструация, или даже пресловутые красавицыны бели, а она там стройна и в красной косынке, освобождённая из учебника русского языка? Мать астматического восторhа, сенной лихорадки, красных глаз, жидких весенних соплей — не ими ли она и цветёт? Может, у неё просто насморк, а остальных она заразила? Не меня, у меня другое.

Ещё дети жгли пух. Опять без меня.

Ещё одна жгла пух, и жидкое пламя лизало землю — и впрямь дриада закровавила. Это уже со мной.

* * *

Агния вьётся меж щелей камня, трещин скалы, голого выступа посреди чёрных полей и белых полей. Красная Агния-виноградница, лишайница, шалунья. Шалава, лишняя среди гладкокожих с обветренными щеками, с красноватыми, в цыпках, выпуклыми костями над кистью ровной и белой, будто и не её. Агния с большими ступнями. Агния между щелей — сама расщелина, щель, жестяной дребезжащий шöпот. Гласные теряются в трещине рта, тонкогубого и широкого, а согласным и вовсе тесно за узкими, не от мякоти ямчатыми щеками, так они не согласны, и рот её быстр от этой тесноты, искряные слюнки летят, даже когда она шепчет, лопаются белые пузырьки, из каждого вылетает душка, одна душка — б, другая душка — в. Агния-аль-фа-вита, пот в ключичных впадинах.

Витязево, не знаешь, где и найдёшь, теперь там всё перестроили. Агния Палладой выходит и не выходит из головы, вьётся в трещинах её длинных и чёрных дыр. Ложная Греция Эсэсэсэра в комнатах синих икон, виноградных дворов, чавких щелястых уборных, Агния подтыкакает юбку.

* * *

Штукатурная византийская кожа. Это не косметика, а ветер, и вода, и жизнь. И солнце, когда оно есть. Тяжёлые веки — пенка топлёного молока, плёнка утопленного зрачка. Говорить о ней, пока она не станет настоящей. Вы же не поверили, что она была там, в восьмидесятые под Анапой, и модно кустарная заколка-банан не сдерживала её волос. Поверили? Зря, но не видя.

Агния-агония.

* * *

Паутина-молния, не действуя действий, оплетает. Паучье дерево пускает ветки в глубину себя. Время лишило его дровяного нутра, в труху сжевало годовые кольца, стерев и годы. Выдуло, высушив, и труху. Но паутинные ветки вырастят новый лес, з‑з‑звёз-здную карту в з‑зеленовытых навоз-з‑зных светилах — дриадий рай.

У дриады тонкие сухие руки, паутинные суховатые волосы потрескивают в нежданном пожаре. Как и мы, Агния постарела. Овдовев, она пожирает свой дом. Пожарает.

* * *

Потный голос сновидца. Охрипший, он должен быть сухим, шелушащимся, известковатым, но нет, сочится мягким плексигласовым коридором горла в ангине, пещерой с жёлтыми сталактитами пробок.

Там встречаются те, кто не виделись лет двадцать или тридцать. Встречаются по-настоящему, не во сне — сновидец-то видит обоих. Влюблённые, расставшиеся потому, что она не давала, прощают друг друга — секс теперь им равно неинтересен. Подружки, не поделившие интернет, снова идут по магазинам.

* * *

Лиза стерлядкой, селёдкой вытягивается по постели. Стыдный мех сух и чешуйчато-сер, но сама скользкая, как фаянс, так что одеяло с плеч сваливается. В долгих коридорах, колбах полусна катится ртутная Лиза стеклянной. Сама никогда не спит, но вспышки, пробегающие сквозь прозрачноватую — может, стоило бы говорить о фарфоре, не о фаянсе, но не такова наша крепкая гжелка Лиза — голову под топким матовым (Лиза всяких слов наслушалась у себя в школе) слоем… Что, в общем, творится в Лизиной голове, когда она спит и не спит, точно убаюканная Двуглазка? Что творится, да и кем, а тем более — как, мы не видим, но красно-синие сполохи, отголоски, пылевые оттопотки кратких забегов нам различны вполне и достаточно ясны, чтобы не принимать их за дымное эхо кровяной волны, плотно стучащей из жилы. Там и джинн с вилами и рогами — откуда он в этакой холодрыге? — мелькнёт огненным абрисом, так что у Лизы пот по лбу, но лицо неподвижное ледовито, тут же и разные имена, одни — Ромка, например, у которого портфель вместо ранца, — известные, другие — нет, а третьи вроде и звучат знакомо, но какой-то в них двоящийся пос-свист, как будто шелушится берёза. Это всё проделки сновидца, ведущего в Лизу своих клейких клиентов. Как почтовые марки, приникают они к исподу Лизиной головы, сосут не кровавое, но костяное, перевирают в бульон.

* * *

Сноводец.

* * *

Дерево и покойник наливаются из земли, а всякий зверок, хоть бы и пятипалый, из воздуха. Потому, говорят, и не вписаны древеса в Книгу Жизни, а отнюдь не по причине нервных окончаний, точней, их отсутствия. Другие здесь окончания.

Под землёй только малая часть дерева, в отличие от мертвеца, который там весь. Они больше похожи на нас, чем наши же мёртвые, а вот поди ж ты. Что пьёшь, то и живёшь, выходит. Или не живёшь.

Но вот мангр. Он пьёт не только землю, но и воздух, у него корни везде, хотя и те, наружные, тоже тянутся вниз. Но мало ли куда тянутся, я вот тоже много куда тянусь, а всё ж вся здесь, на земле. И не сказать ведь, что такая экзотика этот мангр. В любом ботаническом саду есть.

Мангр, как интернеты сообщают, живородящ. Древесные младенцы выходят из плоти скорченными и узловатыми и сразу приникают к титьке-земле. Но вот ту малую секундочку, рождённые живыми и земли ещё не пившие, они что же — мы, а не наши покойники? Тут тоже всё неоднозначно. Не пив земли, они и воздуха не пили, не причастились к нашему потному шерстистому сонму.

А ещё есть рыбы, которые пьют непосредственно воду. Эти уж вообще инопланетяне.

Как у каждого тела есть душа, которой оно читает, есть у него и свой мангр. Там, за морями-океанами, точнее, непосредственно в них, ведь мангровые заросли непременно у солевой кромки, он пьёт землю за нетрезвого краснолицего заводчанина, только где теперь такие остались, разве что в какой-нибудь Навашино или другом недорезанном моногородишке, за блеклую прыщеватую школьницу с кожей, натянутой у висков, за сальноволосого сисадмина в заправленном в брюки свитере.

Оттого наша кровь солона: это до времени кипит и побулькивает море-смерть, насосанная мангром из пляжной земли. Так что когда ляжем мы в наши Красные Этны, Щёлковские хутора, Федяковские угодья у самого подножья Меги, они, нас приняв и примяв, разольются, захлюпают свежим моровым океаном.

* * *

Лиза пробирается меж мангровых деревьев. Как Агния была дриадой тополя, дуба или ракиты, так Лиза — дриада мангра. Но Агния жила у дерева внутри, оттого и сгорела, а Лиза — вся снаружи, сама — нутро. Соль её льда — та, что насосали мангры, так что сновидец уже не так боится поскользнуться.

* * *

А ещё есть человек, который катает жемчуг во рту. Молчание, не говорит, золото. На самом деле оно — соль. Люблю, не говорит, как мясо любит.
Земчуг.

* * *

У Лизы нет времени.

Дивіться також
Аня Хромова
Ганна Яновська
Close Menu