Интерфейсы на диффузном поле

Интерфейсы на диффузном поле

Художник, поэт, исследователь языка и медиа. Окончила Школу фотографии и мультимедиа им. А. Родченко (мастерская «Интерактивные, коммуникационные и смешанные медиа»); кандидат филологических наук с диссертацией «Рефлексивность в языке новейшей русской поэзии: субъективация и тавтологизация». Автор поэтических книг «Свод масштаба» (2013) и «Животное» (2016). Участник ряда коллективных художественных выставок. Автор статей и медиаискусстве, когнитивных данных и цифровой индексальности. Соучредитель издательства-лаборатории «Красная ласточка», основатель «Института картографии и схематизации микроопыта»; карамзинский стипендиат 2016 (проект «Знание на экране: интерфейсы и визуализация в цифровых гуманитарных проектах»).

Евгения Суслова о медиаискусстве,
«квантовых» эффектах коммуникации, новых логиках и других языках

Медиаискусство — это сфера, в которой человеческий опыт создания художественных объектов пересекается с высокими технологиями. Новые произведения, а вместе с ними и новый чувственный опыт, возникают, когда привычные паттерны восприятия и мышления изменяются под влиянием виртуальной реальности, нейронных сетей, биотехнологий и т. д.

Современное медиаискусство родом из XIX века — оно возникло с появлением фотографии. Конструктивисты начала XX века (Александр Родченко, Сергей Эйзенштейн, Всеволод Мейерхольд и др.) дали мощный импульс его развитию. Компьютерная эра разрушила еще больше границ и создала еще больше маршрутов и возможностей для «ходьбы в незнаемое».

О медиаискусстве и письме, проекте Fiber и новой рефлексивной работе художника мы поговорили с Евгенией Сусловой.

— Несколько материалов журнала посвящены нейросетям. Стихам, которые пишет машина, приближаясь таким образом к человеку: от алгоритма к рефлексии. Ваши тексты, на мой взгляд, проходят обратный путь — от рефлексии (отправной точки вообще) к герметичным языковым моделям. Как, на ваш взгляд, в современных поэтических реалиях сочетаются имитация (машинное письмо, имитирующее человека) и подлинность (формализованный текст, написанный человеком)?

— Я, безусловно, понимаю поэтическое письмо как когнитивную технологию. Письмо — это лаборатория, в которой не столько возникают сообщения, свидетельствующие о состоянии дел, сколько сообщения, говорящие, как что-либо может быть сделано. И сделано оно может быть в контексте микроопыта, чего-то, что пока находится в зоне неразличения. Письмо — и здесь для меня нет отличия, например, от медиаискусства, которое для меня чрезвычайно существенно как практика, — устанавливает крошечные интерфейсы там, где раньше было просто диффузное поле. Установить интерфейс — значит сделать так, чтобы ранее безразличные друг к другу вещи начали друг другу отвечать. Письмо — это проработка пустоты вниманием.

С проблематикой технологий необходимо работать, но эта работа не должна быть слишком прямолинейной, например, вот я беру текст и загружаю куда-нибудь, а потом смотрю на результат. Нужно проектировать ситуацию, чтобы усложнить чувство, которое мы можем испытать при виде таких текстов. История развития технологий в чем-то напоминает историю развития поэзии: новые текстуальные модели позволяли по-новому организовать рефлексивную работу. Сегодня появление технологий позволяет учитывать новые сферы опыта, например, появление нейроинтерфейсов позволяет включать активность головного мозга в стратегии субъективации, но лишь тогда, когда эта активность встроена в социально значимый контекст, то есть от действий субъекта что-то зависит и это становится очевидно достаточно скоро.

— Тренд на имитацию «компьютерного», «алгоритмического» текста связан со все большим проникновением в жизнь информационных технологий или дело скорее в поиске новых форм словесных коммуникаций?

— Я не думаю, что противопоставление виртуального и невиртуального, природного и «компьютерного» значимо, это больше похоже на конструкт. Мы живем в техносоциальном ландшафте и знаем о таком свойстве мозга, как нейропластичность. Все влияет на нас. В нашем мозгу остаются следы, которые с формальной точки зрения являются отсутствием, мы пишем себя негативным письмом нашего опыта. Нужно учиться говорить на том языке, на котором осуществляется эта запись. Абсолютно необходимо для того, кто серьезно работает с письмом сегодня, выслеживать логики искусственных систем, но это не такое уж и простое занятие. Также сегодня, когда технологии развиваются так быстро, есть опасность замыкания друг на друге двух систем: знания о Brain and Mind, с одной стороны, и Computer Science, с другой. Сегодня мир наполнен объектами, которые очень сложно или практически невозможно схватить с помощью естественного языка. При этом никто из нас не знает, как глубоко внутри существа укоренено силовое поле естественного языка и откуда он все-таки взялся. Я смотрю на новые технологии и коммуникации, если их использовать перверсивно, как на то, что позволит получить доступ к более глубоким слоям языка и пересобрать свое понимание отношений субъекта и среды.

— Один из ваших проектов — Fiber. Сервис, который, как сказано в описании, позволяет «проектировать несемиотическое поведение партнера» — удерживать и поддерживать внимание в условиях физического отсутствия. Расскажите о механизмах его работы.

— Fiber (http://fiberapp.org/) — это среда, которую мы разрабатывали совместно с Александром Судаевым и Альфией Мифтахутдиновой около года. Для нас было важно обнаружить «квантовые» эффекты коммуникации. Как работает этот инструмент? Пара пользователей получает уникальные ссылки и может находиться в среде 30 дней. Одновременно в среде находится только одна пара цифровых партнеров. Единственное, что они могут там делать, — это сообщать о том, направлено ли внимание одного из них на другого или нет. В тот момент, когда один из партнеров вспоминает своего визави, он нажимает на кнопку, — и данные передаются на сервер. Интерфейс представляет собой абсолютно черный экран. В качестве знака того, что о тебе сейчас думают, используется зеленая точка. Если в тот момент, когда один из партнеров сообщил о своем внимании, другой также о нем вспомнит, то он зайдет и увидит на черном экране зеленую точку. В период тестирования у нас было 4 пары, и мы обнаружили, как граница между наблюдением и контролем, фиксацией и проектированием контакта размывалась до неразличимости и наблюдалась синхронизация внимания. То есть сам факт наличия такой среды позволяет замыкать внимание одного субъекта на другого. Но можно ли здесь говорить о коммуникации? Ведь если ты помнишь меня, а я — тебя, то в строгом смысле передачи сообщения не происходит.

— Медиатехнологии — еще и инструмент контроля. В том числе за неочевидными аспектами жизни. В этом видится некая этическая развилка — новое измерение для искусства, но и новые ограничения для свободы. Или нет?

— Это очень хороший вопрос, спасибо! Новые технологии позволяют иначе концептуализировать опыт: учитывать тот, который раньше был недоступен субъекту или находился для него в бессознательной зоне, и включать его в процесс субъективации. Так как формируется новая социально значимая сфера — сфера отношений людей, использующих технологии, — возникает область когнитивной этики. Например, на данный момент биометрические данные могут быть переданы органам по запросу. Возникает вопрос о том, как мы обращаемся с ними и как это обращение меняет наш опыт совместного проживания. У меня нет по этому поводу ни особого восторга, но и алармизма нет, это поле работы. Нужно думать, задавать вопросы, писать, создавать среды, в которых ситуация выявит себя.

— Какие новые возможности вам как поэту дает медиаискусство?

— Для меня письмо и медиаискусство очень тесно связаны: можно создавать ситуации, в которых язык проявит себя неожиданным образом через опыт партиципации участников. Письмо позволяет разрабатывать когнитивные интерфейсы для отношений субъекта с самим собой и со средой, на основе чего потом появляется та или иная ситуация опыта, формально находящаяся на территории современного искусства.

— Британский историк Эрик Хобсбаум писал, что авангард после советских конструктивистов способен порождать разве что симулякры (скажем, Голливуд до сих пор использует монтажные принципы Эйзенштейна), а после Уорхола, окончательно деконструировавшего искусство, — ему, искусству, уже не подняться. Развитие высоких технологий меняет положение вещей?

— Мы должны понимать, что готового способа обращения с вещами нет. Он также должен быть изобретен. Сегодня в массовой культуре используются достижения авангарда только потому, что для коммерческих задач не было необходимости переоткрывать способы действия — просто используется готовая система приемов, готовый алгоритм отношения форм и функций. Когда мы говорим о новых сложных технологиях, то мы, строго говоря, еще не знаем, в каком отношении к опыту они находятся. Позже, когда освоение произойдет, будет наработан словарь действий и в готовом виде он может применяться где угодно, но это мало говорит о самих технологиях, скорее о тех, кто их использует, и о практике, в которую технология включена.

— Вопрос важный, учитывая разброс читателей. Что такое современное искусство и как его понимать?

— Мне кажется, существенно изменились отношения между фрагментами действительности, которые регламентируют логические отношения между событиями, что привело к устареванию логик и механизмов концептуализации. Но новые факты не могут быть привлечены автоматически: они деформируют или полностью делают неработающими уже существующие способы производства знания. Нужны другие логики и другие языки, которые не даны в готовом виде, как и процедуры, с помощью которых они могут быть созданы. Получается замкнутый круг. Именно с этим и работают сегодня искусство, наука и философия. Искусство ищет ответы через создание ситуаций опыта, в которых нетипичным образом может быть произведено знание и трансформирован сенсориум. Для меня искусство по-прежнему остается зоной, где производится дифференциация чувственного, сферой дисциплины чувств и одновременного расширения их возможностей. В этом определении нет ничего нового — с той лишь разницей, что субъект больше не замкнут в себе и не противопоставлен среде, его с ней соединяют тонкие связи, написанные в теле как постоянные смещения активности и синхронизации.

Беседовал Владимир Коркунов

Поэт, переводчик, критик. Родился в 1984 году в г. Кимры (Тверская область). Окончил МГУПИ и Литературный институт им. А. М. Горького. Кандидат филологических наук. В 2018-2019 гг. — соредактор журнала «Контекст». Публиковался в журналах «Цирк “Олимп”+TV», «Воздух», «Знамя», «Волга», «НЛО», «Дискурс», «Ф-письмо»  TextOnly, «Двоеточие», «Новый мир», альманахе «Артикуляция», на сайтах Soloneba, Litcentr, «Носорог», «полутона» и др. Автор сборников стихотворений «Кратковременная потеря речи» (2019), «Последний концерт оркестра-призрака» (2020), а также книги интервью «Побуждение к речи: 15 интервью с современными поэт(к)ами о жизни и литературе» (2020). Соредактор журнала Paradigma. Живёт в Москве.