на пульсе текста

на пульсе текста

Елена Михайлик, «Экспедиция»

Ozolnieki: Literature Without Borders, 2019

В «Экспедиции» Елены Михайлик плотно сплетаются друг с другом — становясь подчас неразделимыми, — поэзия и исследование, реальные антропологические данные и вымысел. На протяжении тридцати трёх (явно сознательно избранное число, важное для фольклора) верлибров и нескольких силлабо-тонических вкраплений («потому что опасность не умещается даже в свободный стих») — стилизаций под фольклор à la Линор Горалик, автор разворачивает масштабное, хотя и дискретное полотно различных верований и практик.

Уже в первом стихотворении мы погружаемся в своеобразный постсоветский магический реализм, где недовольных восставших мертвецов у(с)покаивает пением «Интернационала» бывший секретарь райкома («А что было делать? —/ Говорит за чаем,/ — Лам перебили, а эти остались./ А мы же всё-таки власть…»). Причудливость ритуалов — подчас в духе прозы Дениса Осокина — к концу книги только нарастает, вплоть до изобретения собственных мифов, как, например, в стихотворении о цивилизации варанов, возникшей в результате опечатки в книге историка Жюля Мишле.

Поэзия этой книги — это, с одной стороны, замена шаманским и — шире — мистическим практикам, на которые человек далеко не всегда отважится («Девочка — слабенькая,/ Примерно как он сам./ Не пойдёт на ту сторону. Не захочет…/ Будет писать стихи»). С другой стороны, описанные Михайлик случаи — сборник курьёзов, способ писать историю в духе поминаемых в книге Мандевиля или Геродота. Чем дальше от условного центра, тем разнообразнее и невозможнее становятся жизнь и смерть, тем больше желание фиксировать их со слов информантов, не подвергая критическому анализу. Мы сказали «жизнь и смерть», но это не совсем так, потому что смерть-то от автора как раз и ускользает:

А что оказалось мифом? Много что.
Например, смерть.
Удивительная история:
Столько текстов, такая вариативность,
Распространённость повсеместная —
А в природе не существует.
Совершенно нигде.
Наверное, нужно менять методику.


Владимир Ермолаев, «Чистая речь»

Ozolnieki: Literature Without Borders, 2019

В книге «Чистая речь» рижского поэта Владимира Ермолаева собраны стихотворения, принципиально отстоящие от характерного для автора метода, который, если воспользоваться названием сборника Ермолаева 2011 года, можно назвать методом трибьютов и оммажей. Кафка, Бротиган, Буковски, Хемингуэй, Басё, Кьеркегор, Бодрийяр — всех этих людей, о которых (посредством которых?) так часто рефлексирует Ермолаев в своих верлибрах, здесь мы не встретим. Единственные упоминаемые в сборнике авторы — Андре Бретон и Филипп Супо с их совместно написанными «Магнитными полями» — первым образцом автоматического письма.

Чистая речь Ермолаева — тоже спокойное, размеренное автоматическое письмо. Поэт созерцает саму возможность бесцельной речи и откровенно ей наслаждается (манифестарна уже первая строка книги: «превосходна эта речь ни о чём»). В духе довлатовского афоризма «Кто живёт в мире слов, тот не ладит с вещами» автор предпочитает жизнь в чистой речи:

я пытался научиться ладить с людьми
и вещами
влиться в события
но всерьёз мне это не удавалось

<…>

наконец я понял
что это не моё дело
привечать странников
и предоставил вещи людей события
самим себе

Ермолаеву присуще по-модернистски внимательное отношение к речи: «говорить так, чтобы говорение было не менее важным, чем то, о чём говорится». Однако вкупе с нелюбовью к большому нарративу («что время историй прошло/что настало время речи»), это не оборачивается апологией тоталитаризма, несмотря на ермолаевское утверждение «речь будет властвовать над вещами, людьми и событиями, а только такая речь и занимательна, интересна. всё остальное — несвобода, рабство, покорность людям, вещам, событиям». Власть речи строго индивидуальна, вполне в духе соссюровского разграничения langue и parole, где речь определяется именно как индивидуальный акт воли и понимания. И этот индивидуальный акт приводит Ермолаева к парадоксальному для любителя речи выводу:

как средство общения
речь ничего не стоит.
она годится лишь для
того, чтобы сделать
слышным молчание.
речь годится
только на это
и не годится
ни на что
иное


Виталий Шатовкин, «33»

Кемерово: Кузбасский центр искусств, 2019

В послесловии к книге Виталий Шатовкин определяет себя как метафизического реалиста. В таком определении, безусловно, виден отзвук метареализма, призрак Парщикова действительно обитает на страницах «33». Однако, как нам кажется, наиболее близка поэтика Шатовкина к поэтике Иосифа Бродского и — через него — к английской барочной традиции поэтов‑метафизиков.

Шатовкин тоже прибегает к специфическому барочному типу построения метафоры — кончетто. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, скажем, на метафору неизбежно сходящихся ножек циркуля в хрестоматийном стихотворении Джона Донна «Прощанье, запрещающее грусть», пространную геометрическую метафору стихотворения Бродского «Пенье без музыки» и стихотворение из сборника «33»:

Ты существуешь за пределами меня, как извлечённый
из ребра квадратный корень — поставленный в
условиях иных, чем равенство, между
двумя телами, когда одной
слезой
из глаз слепых — омыта не ладонь, и не щека, но что-то
большее чем совокупность тела с безвременно
ушедшими годами. Как отдалённый
голос ямщика, колеблется
над
белоснежным логом — и стелется на сумеречный наст
допетыми, протяжными словами — так ты себя
выводишь из глубин, поводырем, на
поводке, безротым, и звук
твой
каждый — накрепко обмотан —
длиною первобытных

пуповин.

Кончетто причудливо перетекает в метаболу, но разобраться в таких плотно скрученных образах оказывается не так-то уж сложно: традиционный силлабо-тонический текст автор всегда разбивает на строфы причудливо, но так, что рифмы выносятся с края строки и появляются в неожиданных местах. Таким образом Шатовкин остраняет текст и заставляет внимательно вглядываться в него при первом же знакомстве, взывает к медленному чтению, при котором строки, вроде «Грушевидная старость разношенных девичьих слёз», становятся не такими уж и непонятными.

Ілюстрація Ірини Сажинської

Сергей Васильев — поэт, критик. Родился в 1993 году под Новосибирском, куда вскоре и переехал. Окончил Новосибирский государственный университет, работает учителем литературы. Редактировал поэтический раздел журнала Vesalius и мемориальную книгу «Город Iванiв». Стихотворения публиковались в «Артикуляции» и на «полутонах», рецензии — в «Воздухе», «Контексте» и «Парадигме».