Память-материя

Память-материя

Александр Мильштейн, «Аналоговые машины»

Киев: «ФОП Ретiвов Тетяна» (Каяла), 2018

 Постичь механизм игрушки или часов, логику шагающего экскаватора, внутренности человеческого тела или возможности мозга, можно намеренно сломав — деконструировав — разобрав их. И проникнуть в самое вещество времени, которое скрывается между зубчиками шестеренок. В НИИ, где работает Славик, наш герой (назовем его так вслед за автором), об этом выражаются: «понять железо», — понимание, сопряженное не столько с импульсом созидать, сколько с импульсом разрушить.

Но наш герой говорит, что не понимает железо. И в этом смысле ему присуще желание увидеть аналогии в том не поддающемся рациональному мышлению порядке, а не разобрать их на мельчайшие, не функционирующие по отдельности детали.

«Весь этот процесс <…> выглядел как раз по-детски просто: необходимо было соединить в определенной последовательности разноцветными проводками клеммы ее элементов». Решение уравнения на маленьком круглом экране виделось зелеными зигзагами. До того, как начнутся поиски утраченной терминологии среди других воспоминаний, до того, как в собственной зеленой синусоиде не увидится то самое решение — мы обречены оказаться внутри повествования. Внутри этого маленького круглого экрана, исследуя зеленые волны памяти, даже помимо собственной воли.

Славику в детстве так и не случилось ничего порвать, развинтить и, распотрошив, — узнать, что там «унутри». Кроме одного случая, с него и начинается цепная реакция, и вот ее уже не остановить: дети топчут газету с портретом Брежнева, и наш герой вместе с ними. Сознание создает ненадежные, распадающиеся на пиксели образы в пограничных состояниях (в том числе, происходящих на границе, как метафизической, так и физической — между Украиной и Россией и между «морем и мороком»). Топографические обозначения на карте испещрены зелеными волнами аналогий. Он сидит над папкой с неготовым квартальным отчетом, и он же вместе с другими первоклассниками смеется над втоптанным в пол лицом вождя в раздевалке — наш герой, Славик-Славик.

«…или все-таки — я? — рассуждает в скобках Александр Мильштейн. — Но почему, как что, сразу косой, а может быть — это вы, например… Я вот как раз подумал, а не писать ли все это от второго лица, может быть, кстати, так было бы и лучше <…> Нет, текст и так очень вязкий… Нет, пусть будет как есть: “Славик”, да».

Может быть, это мы, а впрочем — так ли это важно? не вернее ли обратиться к «Логико-философском трактату» Витгенштейна, там, где: «Предложение, образ, модель напоминают в отрицательном смысле твердое тело, которое ограничивает свободу движения другого1». Текст, представленный «машиной аналогий», можно предпринять попытку понять, как понимают железо: разобрав на неисчисляемое множество отчлененных, отдельных, рубленых предложений, и — слов, слогов, знаков в конечном счете. Но текст Мильштейна неделим: язык определяет сюжет, не наоборот. Сам Мильштейн в одном из интервью, говоря об отсутствии в своей прозе заемных интонаций, высказывается так: «Я пою свои арии для безголосых, которые, по крайней мере, не вызывают в памяти после нескольких нот определенные образцы»2. И в этих ариях безусловно важно исторически иное бормотание, доносящееся помехами радио через энные города и годы: то самое коллективное бессознательное, с нежностью принимаемое постсоветским сознанием за бэкграунд. Выпорхнут молью: цитата из школьной классики, один анекдот, другой, заголовок газеты, мотивчик попсовой песни.

В точке бесконечного отраженного узнавания начинает работать машина аналогий, Александр Уланов обозначил это еще в рецензии на роман «Пиноктико», одну из предыдущих книг Мильштейна: «Весь мир — огромная инсталляция, через которую пробирается человек. Люди узнают родные места в пейзажах, придуманных художником. То ли склон горы напоминает картину, то ли картина напоминает обрыв»3. Но ближе к финалу «Аналоговых машин» родные места начинают пропадать как таковые, персонажи падают в обрыв и исчезают целыми городами.

В центре микрорайона, где жил в детстве наш герой, находился летний кинотеатр — «экран, казавшийся издалека так точно размером с девятиэтажку». Из его окна был виден только верхний уголок, белый краешек. Озвучка доносилась издалека, деформировавшись.

«Да, он припоминал, что простыня экрана на самом деле не сразу пропала, сначала повисла ее половина, по диагонали свесившись, и это на самом деле страшно напоминало… парус одинокий… среди бетона похожих на корабли, но начертанные на листочке в клеточку для морского боя… и вот среди них — этот парус, ну да. Никто его не помнил, кроме Славика, отчего у него мелькнуло как-то даже странное чувство, что летний был в центре его микрокосма, а не района».

Семейная память — росчерки шариковых ручек на внутренней стороне картонной коробки, доставшейся нашему герою в наследство от деда. Понимая железо, можно распутывать эти узлы, пытаться добраться до сути, и обнаружить на дне только онемевшие цифры. Но он фиксирует это «послание» — фиксирует в его целостности, сфотографировав и дав ему название, наделив именем: «Эстафета поколений».

И за всеми царапинами, росчерками воспоминаний остается не экран, лишь его краешек — в верхнем углу одинокого микрокосма памяти.


  1. Витгенштейн Л. Избранные работы. Пер. с нем. и англ. В. Руднева. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005.↩︎
  2. Арии для безголосых. С Александром Мильштейном беседует Юрий Соломко. «Цирк “Олимп”+TV», 2015, № 17 (50).↩︎
  3. Уланов А. Инсталляция с человеком без свойств. Новое литературное обозрение, 2008, № 94.↩︎

Поетка, есеїстка, критикиня. Народилася в Донецьку в 1996 році. Навчалась у Літературному інституті ім. А.М. Горького. Студентка Інституту Юдаїстики Яґеллонського університету. Вірші друкувались у журналі культурного спротиву «ШО», журналі «Контекст», на порталах Litcentr, Soloneba, «Ф-письмо». Перекладає з польської та на польську есеї та сучасну поезію (переклади оприлюднено у журналах Kontent, «Ф-письмо», Litcentr). Лауреатка конкурсу видавництва «Смолоскип». Авторка збірки віршів «За вашим запитом нічого не знайдено» (Київ: «Антивидавництво», 2019). Співредакторка журналу Paradigma. Живе між Харковом і Краковом.

Дивіться також